.../.../Когда теряет равновесие твое сознание усталое, …

  •  
     Фыва Олджэ
    Когда теряет равновесие
    твое сознание усталое,
    когда ступеньки этой лестницы
    уходят из под ног,
    как палуба,
    когда плюет на человечество
    твое ночное одиночество, --
    ты можешь
    размышлять о вечности
    и сомневаться в непорочности
    идей, гипотез, восприятия
    произведения искусства,
    и -- кстати -- самого зачатия
    Мадонной сына Иисуса.
    Но лучше поклоняться данности
    с глубокими ее могилами,
    которые потом,
    за давностью,
    покажутся такими милыми.
    Да.
    Лучше поклоняться данности
    с короткими ее дорогами,
    которые потом
    до странности
    покажутся тебе
    широкими,
    покажутся большими,
    пыльными,
    усеянными компромиссами,
    покажутся большими крыльями,
    покажутся большими птицами.
    Да. Лучше поклонятся данности
    с убогими ее мерилами,
    которые потом до крайности,
    послужат для тебя перилами
    (хотя и не особо чистыми) ,
    удерживающими в равновесии
    твои хромающие истины
    на этой выщербленной лестнице.
    Иосиф Бродский
    <стихи про одиночество>    ← Предыдущее  Следующее

Отклики:

  •  
     Индивидум
    До чего же хорош Йося. Никогда не мог подумать. Мне он всегда казался занудой.
  •  
     настя
    Бродского уважаю безмерно...

    От окраины к центру
    Вот я вновь посетил
    эту местность любви, полуостров заводов,
    парадиз мастерских и аркадию фабрик,
    рай речных пароходов,
    я опять прошептал:
    вот я снова в младенческих ларах.
    Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.

    Предо мною река
    распласталась под каменно-угольным дымом,
    за спиною трамвай
    прогремел на мосту невредимом,
    и кирпичных оград
    просветлела внезапно угрюмость.
    Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.

    Джаз предместий приветствует нас,
    слышишь трубы предместий,
    золотой диксиленд
    в черных кепках прекрасный, прелестный,
    не душа и не плоть —
    чья-то тень над родным патефоном,
    словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном.

    В ярко-красном кашне
    и в плаще в подворотнях, в парадных
    ты стоишь на виду
    на мосту возле лет безвозвратных,
    прижимая к лицу недопитый стакан лимонада,
    и ревет позади дорогая труба комбината.

    Добрый день. Ну и встреча у нас.
    До чего ты бесплотна:
    рядом новый закат
    гонит вдаль огневые полотна.
    До чего ты бедна. Столько лет,
    а промчались напрасно.
    Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна.

    По замерзшим холмам
    молчаливо несутся борзые,
    среди красных болот
    возникают гудки поездные,
    на пустое шоссе,
    пропадая в дыму редколесья,
    вылетают такси, и осины глядят в поднебесье.

    Это наша зима.
    Современный фонарь смотрит мертвенным оком,
    предо мною горят
    ослепительно тысячи окон.
    Возвышаю свой крик,
    чтоб с домами ему не столкнуться:
    это наша зима все не может обратно вернуться.

    Не до смерти ли, нет,
    мы ее не найдем, не находим.
    От рожденья на свет
    ежедневно куда-то уходим,
    словно кто-то вдали
    в новостройках прекрасно играет.
    Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.

    Значит, нету разлук.
    Существует громадная встреча.
    Значит, кто-то нас вдруг
    в темноте обнимает за плечи,
    и полны темноты,
    и полны темноты и покоя,
    мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

    Как легко нам дышать,
    оттого, что подобно растенью
    в чьей-то жизни чужой
    мы становимся светом и тенью
    или больше того —
    оттого, что мы все потеряем,
    отбегая навек, мы становимся смертью и раем.

    Вот я вновь прохожу
    в том же светлом раю — с остановки налево,
    предо мною бежит,
    закрываясь ладонями, новая Ева,
    ярко-красный Адам
    вдалеке появляется в арках,
    невский ветер звенит заунывно в развешанных арфах.

    Как стремительна жизнь
    в черно-белом раю новостроек.
    Обвивается змей,
    и безмолвствует небо героик,
    ледяная гора
    неподвижно блестит у фонтана,
    вьется утренний снег, и машины летят неустанно.

    Неужели не я,
    освещенный тремя фонарями,
    столько лет в темноте
    по осколкам бежал пустырями,
    и сиянье небес
    у подъемного крана клубилось?
    Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось.

    Кто-то новый царит,
    безымянный, прекрасный, всесильный,
    над отчизной горит,
    разливается свет темно-синий,
    и в глазах у борзых
    шелестят фонари — по цветочку,
    кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку.

    Значит, нету разлук.
    Значит, зря мы просили прощенья
    у своих мертвецов.
    Значит, нет для зимы возвращенья.
    Остается одно:
    по земле проходить бестревожно.
    Невозможно отстать. Обгонять — только это возможно.

    То, куда мы спешим,
    этот ад или райское место,
    или попросту мрак,
    темнота, это все неизвестно,
    дорогая страна,
    постоянный предмет воспеванья,
    не любовь ли она? Нет, она не имеет названья.

    Это — вечная жизнь:
    поразительный мост, неумолчное слово,
    проплыванье баржи,
    оживленье любви, убиванье былого,
    пароходов огни
    и сиянье витрин, звон трамваев далеких,
    плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких.

    Поздравляю себя
    с этой ранней находкой, с тобою,
    поздравляю себя
    с удивительно горькой судьбою,
    с этой вечной рекой,
    с этим небом в прекрасных осинах,
    с описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов.

    Не жилец этих мест,
    не мертвец, а какой-то посредник,
    совершенно один,
    ты кричишь о себе напоследок:
    никого не узнал,
    обознался, забыл, обманулся,
    слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся.

    Слава Богу, чужой.
    Никого я здесь не обвиняю.
    Ничего не узнать.
    Я иду, тороплюсь, обгоняю.
    Как легко мне теперь,
    оттого, что ни с кем не расстался.
    Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.

    Поздравляю себя!
    Сколько лет проживу, ничего мне не надо.
    Сколько лет проживу,
    сколько дам на стакан лимонада.
    Сколько раз я вернусь —
    но уже не вернусь — словно дом запираю,
    сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая.

    1962
  •  
     настя
    Памятник
    Поставим памятник
    в конце длинной городской улицы
    или в центре широкой городской площади,
    памятник,
    который впишется в любой ансамбль,
    потому что он будет
    немного конструктивен и очень реалистичен.
    Поставим памятник,
    который никому не помешает.

    У подножия пьедестала
    мы разобьем клумбу,
    а если позволят отцы города, --
    небольшой сквер,
    и наши дети
    будут жмуриться на толстое
    оранжевое солнце,
    принимая фигуру на пьедестале
    за признанного мыслителя,
    композитора
    или генерала.

    У подножия пьедестала -- ручаюсь --
    каждое утро будут появляться
    цветы.
    Поставим памятник,
    который никому не помешает.
    Даже шоферы
    будут любоваться его величественным силуэтом.
    В сквере
    будут устраиваться свидания.
    Поставим памятник,
    мимо которого мы будем спешить на работу,
    около которого
    будут фотографироватьс­я иностранцы.
    Ночью мы подсветим его снизу прожекторами.

    Поставим памятник лжи.

оставить комментарий

Имя *

Пожалуйста, укажите ваше имя.

Имя - не менее пяти букв. Исправьте, пожалуйста

E-mail

Ошибка в почтовом адресе

Текст *

Вы очень лаконичны, напишите пожалуйста подробнее. Минимум (50 символов)

отправить